Юрий Зарецкий "Свидетельства о себе “маленьких” людей: н

 

Юрий Зарецкий

Свидетельства о себе “маленьких” людей: новые исследования голландских историков

Последние два-три десятилетия в историографии отмечены заметным оживлением интереса к документам личного характера (в отечественной историографии и источниковедении их обозначают обычно как «документы личного происхождения»)[1] .

Вопреки утвердившейся в постклассическом знании конструктивистской трактовке понятия «субъект» и знаменитому предсказанию Мишеля Фуко о вероятности исчезновения человека из поля зрения гуманитарных наук[2]. в новой эпистемологической ситуации конца XX в. историки не потеряли интереса к Человеку. Скорее наоборот, в последнеие десятилетия прошлого века имел место стремительный рост их внимания к различного рода «свидетельствам о себе», переоценка значимости этих свидетельств и их широкое использование в практике исторических исследований[3]. Достаточно вспомнить в этой связи, что такие влиятельные работы, как «Монтайю» Эммануэля Леруа-Ладюри (1975)[4]. «Сыр и черви», Карло Гинзбурга (1975)[5]. «Семья, секс и брак в Англии. 1500-1800» Лоуренса Стоуна (1977)[6]. «Сир де Губервиль. Нормандский дворянин XVI в.» Мадлен Фуазиль (1981)[7]. «Дамы на обочине» Натали Земон Дэвис (1995)[8] основаны именно на таких свидетельствах.

Другой пример – бурный рост числа историко-биографических исследований[9]. в огромной мере основывающийся на детальном изучении разного рода личных документов. К сказанному можно добавить, что в историографии начали складываться отдельные направления, практически целиком опирающиеся на изучение автобиографических свидетельств (например, история чтения или история сновидений)[10]. Наконец, в ряде европейских стран (Нидерланды, Германия, Швейцария, Франция и др.) сложились коллективы ученых, собирающих, публикующих и интерпретирующих автобиографии, мемуары, дневники в рамках национальных и международных проектов[11]. Известный голландский историк Рудольф Деккер связывает это невиданное ранее внимание к личным текстам с четырьмя наиболее важными общими эпистемологическими изменениями в историографии конца XX в. культурным и лингвистическим «поворотами», возвращением нарративной истории после десятилетий доминирования истории структур, наконец, с тем, что он называет «изобретением микроистории»[12]. Примечательной особенностью этого нового интереса к личным текстам является очевидный сдвиг акцентов исследовательского внимания: если раньше историков интересовали преимущественно свидетельства «великих людей» и «вершины» мемуарно-автобиографического жанра, то теперь они все чаще обращаются к массовому производству мемуарно-автобиографической «продукции» и к тем документам, созданным «маленькими» людьми, которые долгое время были никому не известны – за исключением, разве что, узких специалистов и работников архивов.

Одной из отличительных особенностей сегодняшнего внимания к «свидетельствам о себе» является стремление исследователей к обновлению терминов, которыми они определяют этот род документов. Раньше, например, такими словами-маркерами, как правило, были литературоведческие обозначения жанров: «автобиография», «мемуары», «дневники» и др. И такое положение дел продолжалось, по крайней мере, до конца 1970-х. пока не появилась потребность в новых маркерах, во-первых, более точно отражающих специфический исторический (т. е. прежде всего, отличный от литературоведческого) подход к изучаемым текстам и, во-вторых, яснее обозначающий определенный тип документов как некое смысловое целое. Потребность в обновлении понятийного аппарата была связана, по-видимому, и с частичным признанием анахронистичности использования общепринятых обозначений жанровых форм европейской литературы Нового времени применительно к средневековым или ренессансным текстам, не говоря уже о текстах древневосточных или античных[13]. В итоге в 1980-е – 1990-е гг. в лексиконе европейской историографии появляются и постепенно начинают утверждаться такие новые понятия, как egodocuments. Selbstzeugnisse, life- writings, les écrits du for privé .[14]

Первое из этих понятий (и, вероятно, наиболее известное сегодня историкам) – «эгодокумент» (egodocument), впервые родилось в Нидерландах еще в середине 1950-х гг. «Отцом» неологизма стал профессор Амстердамского университета Жак Прессер (1899-1970)[15]. посчитавший необходимым найти слово, указывающее на группу исторических свидетельств, отличительной особенностью которых является их выраженный личный характер. По мысли Прессера, egodocument должен включать в себя различные типы этих свидетельств: автобиографии, мемуары, дневники, письма личного содержания и др. В самом широком смысле, эгодокументы, писал он, – это «те исторические источники, в которых исследователь сталкивается с “я” – или иногда (Цезарь, Генри Адамс) “он” – как с одновременно пишущим и присутствующим в тексте субъектом описания»[16] .

Попытка Прессера ввести в оборот новое понятие долгое время не встречала понимания его коллег. Ситуация изменилась только тридцать лет спустя, в 1980-е, после того, как слово «эгодокумент» приобрело необычайную популярность в Нидерландах. Неологизм историка вдруг оказался настолько востребованным, что, выйдя далеко за рамки профессионального исторического жаргона, был включен в нормативный словарь голландского языка[17]. Что касается нидерландской историографии, то с этого времени до сегодняшнего дня оно активно используется историками разных школ и направлений, причем практически в том же самом значении, которое придавал ему Прессер. Рудольф Деккер, которого коллеги называют «дуайеном изучения эгодокументов»[18]. считает эгодокументом (он сам, правда, называет это упрощенным определением) «текст, в котором автор пишет о его или ее делах, мыслях и чувствах»[19]. В другом месте исследователь добавляет, что «эгодокументы включают автобиографии, мемуары, дневники и другие личные тексты, в которых авторы подробно пишут о своих делах, опыте, мыслях и чувствах»[20] .

Понятие «эгодокумент» получило распространение также в историографии англоязычного мира (ego-document). Одним из пионеров его использования здесь был Питер Берк, в статье «Репрезентаций Я от Петрарки до Декарта» подчеркивавший важность эгодокументов для изучения личности в истории, а также для современных дискуссий об истории индивидуализма[21]. Это понятие хорошо известно и в германоязычной историографии (Ego-Documente), и во франкоязычной истории литературы (egodocument). Впрочем, в немецком и французском случаях смысловое наполнение понятия имеет свою специфику. Так, во Франции оно обычно ассоциируется со вполне конкретной «суммой» жанров национальной литературы XVII-XIX вв. писем, дневников (journaux intimes), путевых заметок (relations de voyage), livres de raison, мемуаров (mémoires), и его употребление обычно обходится без специального теоретизирования[22]. В Германии, напротив, осмысление того, что следует понимать под «эгокументом» в 1990-е гг. вылилось в оживленную дискуссию историков.

Первым попытку «пересадить» голландский неологизм на немецкую «землю» предпринял Винфред Шульце. На организованной им в 1992 г. междисциплинарной конференции он изложил свою расширительную интерпретацию того, какие именно тексты следует считать эгодокументами. Помимо тех видов текстов, о которых говорили Прессер и Деккер, Шульце предложил отнести к этой категории исторических свидетельств и те, которые писались по требованию административных, судебных или финансовых органов (например, прошения или протоколы допросов), если только в них, делал он важную оговорку, можно «услышать» голос человека, рассказывающего о себе. Такая расширительная трактовка понятия «эгодокумент», по мнению Шульце, могла бы открыть историкам доступ к ранее «молчаливым» группам людей и дать хотя бы частичные свидетельства их самовосприятия[23]. Позиция Шульце, однако, встретила в Германии скорее неприятие, чем солидарность, поскольку, по мнению целого ряда исследователей, расширительное понимание содержания термина не приносит пользы историку. Во-первых, оно ведет к размыванию смысловых границ корпуса текстов, обозначаемых как «эгодокументы»: в него, фактически, включается едва ли не любое свидетельство о прошлом, предоставленное от первого лица. Во-вторых, ситуативный характер отдельных разнородных свидетельств человека о себе, которые Шульце обозначил единым понятием, обычно мало способствует пониманию индивидуальной личности этого человека[24] .

Несмотря на свою очевидную популярность – не только в Нидерландах, но и в международном сообществе историков в целом[25] – и определенную инструментальную эффективность, проверенную годами, понятие «эгодокумент», тем не менее, сегодня не обходится без критики.

Во-первых, в связи с неоправданностью, как считают некоторые историки, его фрейдистских коннотаций: личные документы позднего Средневековья и раннего Нового времени в большинстве своем не содержат углубленной саморефлексии авторов и потому мало напоминают рассказы о внутреннем мире современного человека, которые в психоанализе связываются с понятием «эго».

Во-вторых, в связи с его неясным соотношением с литературными жанрами, традиционно считающимися личностными: включает ли понятие эгодокумент все те жанры, где авторы рассказывают о себе, или только те, которые упоминаются в определениях Прессера и Деккера?

Наконец, в связи с тем, что постструктуралистская критика поставила под сомнение не только возможность обнаружения в тексте авторского Я, но и само существование этого Я за пределами текста[26]. Впрочем, несмотря на эту критику, понятие достаточно прочно укоренилось в лексиконе современных историков, став, если не общепринятым, то, безусловно, общепонятным.

Едва ли следует удивляться тому, что в Нидерландах, на родине слова «эгодокумент», сегодня ведется активное изучение письменных «свидетельств о себе». Неформальным координационным центром этого изучения уже более десяти лет является факультет истории и искусств университета Эразма в Роттердаме. Объединению голландских историков, работающих в этом и близких направлениях, также служит семинар группы по изучению эгодокументов в Институте Йохана Хейзинги университета Амстердама[27] .

В 1990-е гг. важнейшим голландским исследованием свидетельств о себе стал возглавляемый Р. Деккером проект «Эгодокументы в Нидерландах XVI-XIX вв. ». Работа над ним началась с поиска и описания более тысячи документов в библиотеках и архивах, относящихся к периоду с 1500 по 1814 гг. На следующем этапе исследований был предпринят анализ этого корпуса текстов, в ходе которого историков особенно интересовали развитие жанровых форм эгодокументов, их география, физическая форма, язык (или языки), стиль, социальный статус авторов, заявленные мотивы создания, декларируемый адресат[28]. При этом понятие «эгодокумент» трактовалось в самом широком смысле и жестко не соотносилось с такими жанрами, как «автобиография» или «дневник», поскольку в XVI-XVIII вв. в Нидерландах они еще только складывались. Из поля зрения историков, однако, были исключены письма – преимущественно из практических соображений: во первых, из-за их многочисленности, во-вторых, из-за того, что частично работа по каталогизации писем ко времени начала проекта уже велась в рамках другой программы[29] .

В итоге исследователям удалось выявить 1121 документ, причем количество текстов за десятилетие с 1800 по 1810 гг. оказалось равным количеству текстов за весь XVI в. Они также обратили внимание на стремительное увеличение числа эгодокументов начиная с 1780 г. и попытались дать объяснение этому феномену. Первой причиной Р. Деккером был назван очевидный «материальный фактор» – чем ближе к нам по времени, тем больше шансов на то, что документ сохранится. Однако историка, разумеется, интересуют и другие причины, не столь очевидные. Из этих других Деккер выделяет а) общий рост грамотности и в целом значения письменности в жизни людей в этот период и б) некоторые конкретные изменения в культуре, способствовавшие производству эгодокументов. Среди этих культурных изменений как особенно очевидное называются новые импульсы к интроспекции, исходящие из протестантской среды: голландские пасторы начинают рекомендовать своим прихожанам вести дневники с целью самоконтроля [30] .

Что касается формальных физических характеристик выявленных документов, то они оказались чрезвычайно различными: небрежными авторскими автографами, аккуратными рукописями, скопированными с оригинала кем-то из современников или потомков, и даже просто собранными вместе обрывками бумаги. В качестве примера именно этого рода Деккер приводит дневник одного утрехтского аптекаря за 1793-1816 гг. сохранившийся на 2000 листках оберточной бумаги, использовавшейся для упаковки стеклянных пузырьков[31] .

Несмотря на исходный тезис проекта об отсутствии четкой жанровой структурированности эгодокументов в рассматриваемый период (см. об этом выше), «из соображений целесообразности» их жанровая классификация в исследовании все же дается. Согласно ей такие наиболее «личностные» жанры, как автобиографии и мемуары составляют лишь около одной пятой всего корпуса текстов. Причем, несмотря на их огромное формальное разнообразие, в рассказах авторов о себе, как утверждает Деккер, можно обнаружить некоторые «закономерности». Например, то, что наиболее ранние автобиографии часто написаны учеными, заимствовавшими нарративные модели в античных жизнеописаниях философов, или что пиетистские автобиографии в большинстве случаев оказываются историями обращения в веру и повторяют набор однотипных сюжетов, среди которых центральное место занимает «второе обращение»[32] .

Особое внимание в проекте было уделено вопросу о мотивах создания эгодокументов. Как они обозначаются в текстах авторами? И как изменяются эти обозначения во времени? Исследователями была проанализирована 151 декларация о мотивах и в итоге сделан вывод: подавляющее большинство авторов свидетельствуют, что они стали писать воспоминания, дабы сохранить память о событиях прошлого. Примерно в одной пятых из подобных заявлений сказано, что эти воспоминания записаны исключительно для самого их автора и не предназначаются для постороннего чтения. Также примерно пятая часть – но теперь уже всего корпуса выявленных эгодокументов – содержит ясные указания на религиозные мотивы их написания. При этом, как особо отмечено исследователями, со второй половины XVIII в. них с все возрастающей определенностью начинает прочитываться ранее редкий мотив: стремление авторов к самоанализу[33] .

Осуществление проекта по созданию инвентаря эгодокументов с 1500 по 1814 гг. и предварительный их анализ дали мощный импульс изучению «рассказов о себе» в Нидерландах[34]. Результаты исследования нашли отражение в целой серии научных публикаций[35]. но главное, документы, ранее разбросанные по различным архивам, библиотекам и музеям страны, теперь оказались более доступны исследователям, в том числе и благодаря размещению описей и аналитических статей в Интернет. 24 из этих текстов были опубликованы в специальной серии Egodocumenten издательства Verloren (Hilversum)[36]. началась работа по составлению инвентаря эгодокументов за 1814-1914 гг. (руководитель проекта Ханс де Фальк)[37]. а затем и над другими проектами по изучению личных свидетельств раннего Нового и Нового времени.

Контроль времени и формирование Я.

В настоящее время важнейшим для голландских исследователей свидетельств личного характера является проект «Контроль времени и формирование Я: образование, интроспекция и практики письма в Нидерландах 1750-1914 гг.», которым руководит Арианне Баггерман (Arianne Baggerman)[38]. Отличительные особенности этого проекта – солидная теоретическая фундированность, новизна постановки исследовательских вопросов и междисциплинарный характер (использование подходов, применяющихся в истории культуры, истории ментальностей, литературоведении, истории педагогики, истории книги).

В содержательном плане проект состоит из трех конкретных исследований: «Ведение дневника и контроль времени как новый педагогический инструмент», «Изменения в восприятии времени и осмысление человеком истории», «Коммерциализация автобиографического письма». Их главная общая проблема – осмысление причин роста числа написанных дневников, автобиографий и других эгодокументов в Нидерландах XIX в. Дело в том, что традиционно этот рост историки связывали с такими глобальными процессами в европейской культуре как усиление интроспекции и роста стремления к самопознанию. Сегодня, однако, многим стало ясно, что этот взгляд основывается на рассмотрении ограниченного круга текстов, принадлежащих великим писателям, таким как Руссо или Гете, и что изучение эгодокументов en mass может нарисовать иную картину. Гипотеза, сформулированная в проекте и предварительные результаты исследований группы Баггерман, похоже, подтверждают такую возможность.

Баггерман обратила внимание на одну особенность, позволяющую усомниться в распространенном мнении о связи между ростом стремления к самопознанию и ростом количества эгодокументов. По ее наблюдениям, число дневников чисто фактографического характера и, если можно так выразиться, «безличных» мемуаров в Голландии XIX в. росло гораздо быстрее, чем число личных текстов, содержащих авторскую интроспекцию. Это обстоятельство позволило ей предложить новое объяснение причин роста числа эгодокументов в этот период, связав его с беспрецедентной в истории попыткой европейцев овладеть темпоральностью и с их возрастающим (начиная с середины XVIII в.) стремлением контролировать событийность[39] .

Не отвергая полностью влияние роста интроспекции на массовое производство личных свидетельств, проект все же в первую очередь рассматривает его в связи с переменами в восприятии европейским обществом времени вообще и понимания хода истории в частности. В особенности в связи с новым понимании будущего как чего-то зависящего от человеческой деятельности. Соответственно, главный исследовательский вопрос в проекте формулируется следующим образом: в какой мере и как именно специфические содержание и формы эгодокументов, а также рост их числа на протяжении «долгого XIX в.» были связаны с новым чувством времени? А. Баггерман в этой связи подчеркивает, что, по ее мнению, главным мотивом авторов автобиографических сочинений девятнадцатого века было стремление к контролю событий во времени, а не рассказ о себе и собственной личности: о последнем они говорили ими «нечаянно» (inadvertently)[40]. Рост числа и изменение форм эгодокументов в проекте рассматриваются также в связи с двумя другими важными культурными изменениями, имевшими место около 1750 г. революциями в чтении, письме и издательской деятельности, с одной стороны, и рождением современной педагогики, с другой. Подход к изучению личных свидетельств с учетом обозначенных векторов перемен в культуре XIX в. по мнению автора проекта, позволит также внести вклад в обсуждение более общей проблемы истории европейской культуры – истории индивида (или «истории индивидуализации»)[41]. Общеевропейской перспективе рассмотрения сформулированных в проекте проблем должно способствовать также привлечение к анализу английского, немецкого и французского материала, т. е. исследование нидерландских эгодокументов в европейском контексте.

Удивительный мир Отто ван Эка

Наиболее ярким образцом реализации голландскими историками новых теоретических подходов к изучению отдельных текстов личного характера стала вышедшая в 2005 г. монография Р. Деккера и А. Баггерман «Никогда не состариться: Удивительный мир Отто ван Эка (1780-1798)»[42]. Основное содержание работы составляет анализ дневника мальчика из состоятельной и образованной семьи (его отец был известным судьей), который он вел с десяти лет до своей смерти (Отто умер от туберкулеза в восемнадцать). Этот дневник помещается историками в широкий и очень детальный исторический контекст, позволяющий «оживить» повседневную жизнь и мироотношение людей этого переломного для европейской истории времени, причем не только в Голландии, но и во Франции, где Отто также довелось некоторое время жить.

Так, например, переживания и несчастья юного Отто, связанные с обучением в доме его родителей, становятся исходной точкой мини-трактата об образовании эпохи Просвещения. Сам дневник мальчика служит предметом раздумий о типичности практики ведения каждодневных записей учениками в конце XVIII в. соотносится с тем, что сегодня нам сегодня известно о детском чтении и о количестве читающей публики в это время, о понимании во времена Отто границ между публичной и частной сферами и т. д. В итоге современный читатель, открывая для себя существовавшие в Нидерландах двести с лишним лет назад формы мышления, повседневные привычки, идеи и желания, одновременно похожие и очень непохожие на наши сегодняшние, оказывается глубоко погруженным в незнакомый ему ранее мир. При этом отдельные эпизоды повседневной жизни мальчика, происшествия и бытовые детали, зафиксированные в дневнике, наполняются для него необыкновенным разнообразием и богатством смыслов.

Примером организации материала в книге и тех подходов, к интерпретации документа, которые используют историки, может послужить глава «Часы Отто»[43]. Основные ее сюжетные линии строятся вокруг истории с часами главного героя. 26 января 1793 г. двенадцатилетний Отто пишет о своем потрясении, связанном с их потерей, о своих безуспешных попытках их разыскать, о реакции родных на эту пропажу и, наконец (запись от 3 февраля), о своей счастливой находке – часы висели на сучке грушевого дерева в саду. Как предположил автор дневника, они незаметно выскользнули из его кармана, когда он лазал на дерево в ту самую субботу, когда обнаружилась пропажа. Эта незамысловатый рассказ мальчика превращается в книге в отправной пункт, из которого как бы лучами расходятся другие истории-отступления, теперь уже рассказанные исследователями: о некоторых нравах эпохи, в которой жил Отто, о повседневной жизни детей верхушки голландского общества, о педагогике Просвещения, о новациях восприятия времени в XVIII в. о достижениях в технологии и новом стремлении к точности, о способах измерения времени, об особой роли часов в европейской культуре Нового времени и др. И дальше в книге снова следуют примеры записей Отто и связанные с ними новые обращения историков к общим и частным историко-культурным темам и сюжетам. Эти постоянный переходы от отдельных «мелких» событий, зафиксированных в дневнике, к разъяснениям и отступлениям авторов и затем снова к конкретике текста придают особый ритм и особое очарование книге, превращая ее в увлекательное «живое» исследование истории и культуры Нидерландов конца XVIII в.

***

Вклад нидерландских историков в изучение свидетельств личного характера в современной историографии общепризнан. Одним из свидетельств этого широкого признания стала недавняя международная конференция «Контроль времени и формирование Я: Взлет автобиографического письма после 1750 г.» (Роттердам, 15-17 июня 2006 г.), собравшая исследователей из Великобритании, Германии, Израиля, Ирландии, Исландии, Испании, США, Турции, Франции, Швейцарии, в том числе таких мэтров как Питер Берк и Филипп Лежен. Цель конференции, как было заявлено ее организаторами, заключалась в том, чтобы «посмотреть на развитие автобиографического письма в последние три века с новых позиций»[44]. Ученые из различных областей знаний обратились к таким действительно новым исследовательским вопросам, как «соотношение между ведением дневника, изменением восприятия времени, взлетом популярности мемуаров и растущей модой на ностальгию»[45]. Они исследовали рост влияния на мемуарно-автобиографический жанр коммерциализации издательского дела, предлагали интерпретации автобиографического письма как формы контроля и как средства преодоления трудностей в личной и общественной жизни и др. Важно отметить, что, что в прозвучавших на конференции докладах внимание чаще всего было обращено не к общеизвестным текстам признанных «классиков жанра», а к ставшему массовым желанию «маленьких» людей оставить «свидетельства о себе» и созданным ими конкретным документам.

Подводя итог сказанному, можно смело заключить, что в результате многолетней работы голландским историкам удалось добиться двух важных результатов. Во-первых, открыть широкий доступ ученым (и не только!) к «голосам» сотен и тысяч людей, рассказавших нам о самих себе, причем людей – и это особенно важно, – чьи имена были раньше никому не известны за исключением узкого круга специалистов; во-вторых, – обозначить новые теоретические подходы к осмыслению динамики появления и трансформаций содержания эгодокументов и их связи с широкими социальными и культурными изменениями.

Что касается перспектив изучения свидетельств о себе, то они видятся голландским историкам, хотя в целом и привлекательными, но отнюдь не безоблачными. Ученые прекрасно отдают себе отчет, что историческое знание – как, впрочем, и всякое иное – социально и культурно обусловлено, и что с этим нельзя не считаться. Одновременно они убеждены, что сегодня историческое знание в целом и изучение личных свидетельств в частности – это непременно новаторство, поиск новых подходов, эксперимент. Во всяком случае, именно так можно понять Р. Деккера, который в одном из своих интервью на вопрос, в каком направлении должно развиваться исследование эгодокументов, ответил:

«Безусловно, было бы еще интересно поразмыслить о том, что с этой текстовой формой будет или может произойти. Будет ли интерес широкой публики к такого рода текстам расти дальше или людей в конце концов начнут раздражать все эти мужчины и женщины, говорящие и пишущие о себе? Но в любом случае должна существовать высокоприоритетная общеевропейская исследовательская программа, направленная на выявление, описание и сохранение эгодокументов… К счастью, другим важным проявлениям культуры, таким как полотна художников или здания, оказывается достаточное внимание. Письменные документы заслуживают того же. Иной вопрос – с помощью каких методов историкам следует изучать эти тексты в будущем. Я не из тех, кто любит предписывать другим, как им работать. Каждый историк должен экспериментировать»[46] .

[2] Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. М. 1977. С. 404.

[3] Повышенный интерес к текстам личного характера (прежде всего автобиографиям) примерно в это же время (или чуть раньше) начинают проявлять также историки и теоретики литературы (см. об этом: Зарецкий Ю. П. Теория литературных жанров и некоторые вопросы исторического изучения автобиографических текстов // Новый образ исторической науки в век глобализации и информатизации. М. 2005. С. 159-173).

[4] Le Roy Ladurie E. Montaillou, village occitan de 1294 à 1324. P. 1975. Рус. пер. Ле Руа Ладюри Э. Монтайю, окситанская деревня (1294-1324). Екатеринбург, 2001.

[5] Ginzburg C. Il formaggio e i vermi. Torino, 1976. Рус. пер. Гинзбург К. Сыр и черви. Картина мира одного мельника, жившего в XVI в. М. 2000.

 



  • На главную
  • [© 2014 Историки